«Взял и заправил простынь из правил, укрылся советами, легче ль от этого»
Читатель Илларион прислал каверзный вопрос про книги и личностей, которые на меня повлияли в плане отношения к доказательной медицине и желания ее продвигать.
Начну издалека. С того, как в принципе построено обучение в российском медицинском вузе (актуально на 2011 год выпуска, но не думаю, что с тех пор программа значимо изменилась).
Первые три курса — по большей части теория: биология, латынь, анатомия, физиология, гистология, химия и прочие далекие от клиники дисциплины. Наукой заниматься можно по личной инициативе, прибившись к какому-нибудь добренькому преподавателю. Системности в этом никакой нет: тебя используют как рабочие руки, позволяя задавать вопросы по ходу дела. Так на первом курсе я охотилась на паразитов в попах у первоклассников, на втором — умудрилась облиться серной кислотой. Хорошее было времечко!
Потом начались циклы обучения на клинических кафедрах, и нас начали подпускать к больным. Но и за эти три года понимание о принципах принятия врачебных решений не пришло. Все болезни мы изучали по схеме: симптомы-причины-диагностика-лечение-профилактика, превращая свои головы в филиалы Википедии. Никто не объяснял, по какому принципу в реальной практике назначаются те или иные анализы или лекарства. Это казалось чем-то незыблемым: делай, как написано в учебнике, и все будет в порядке. Правда, во время летних практик мы выясняли, что все вообще не так: учебники-учебниками, но есть еще протоколы оказания помощи, спускаемые сверху, а иногда еще какой-нибудь заведующий-самодур со своим взглядом на работу. Это удручало, но никаких аргументов кроме «а нас учили по-другому» в голове не всплывало. К тому же, в клинике удручало столько всего, что памятка со списком лекарств формата А6, которой хватало, чтобы отделаться от 90% пациентов, казалась наименьшей из проблем.
С третьего по шестой курс я упарывалась по науке. Сейчас специально проверила, чтобы обозначить масштаб — 2 патента, 4 рационализаторских предложения, медаль (!) российской академии наук, парочка ВАКовских публикаций и еще два десятка — менее престижных.
Доказательная медицина? Нет, не слышала. Я писала научные статьи вообще без понимания, насколько они качественные. При этом не было никаких иллюзий насчет практической пользы всей этой деятельности: я ни разу не видела примеров, когда результаты чьих-либо научных изысканий внедрялись бы в жизнь за пределами самого исследования. Как только кто-то защищал кандидатскую, вся кипучая активность по большей части сворачивалась, новые приборы убирались в шкафы вместе со свеженапечатанными методичками.
Нет, вру. На шестом курсе нам рассказывали про трансляционную медицину (эрзац докмеда) — в виде короткого 6-часового курса, который благополучно проспали большинство студентов. А еще один хороший кардиолог как-то разрешил полистать клинические рекомендации по лечению инфаркта. Правда, плохо объяснил, как они соотносятся с практикой и что значат все эти А, В, С и D напротив каждой рекомендации.
Как вы поняли, 6 лет основной учебы, год интернатуры и год аспирантуры не прошли даром. Но никакой системности медицинского мышления не подарили. Парадоксальным образом меня на это сподвигла дальнейшая журналистская деятельность с необходимостью отвечать за базар подтверждать свои слова ссылками на источник. В какой-то момент стало понятно, что ссылки есть разные, а исследования могут противоречить друг другу.
Примерно в этот момент я купила себе полный комплект переводных учебников из серии «Внутренние болезни по Дэвидсону», узнала о существовании сайта NHS и нежно полюбила Pubmed. Обучение продолжало оставаться до предела бессистемным, потому что не было понятно, как вообще устроен мир доказательной медицины. Это, наверное, как кайфовать от классической музыки, не имея музыкального образования.
Читатель Илларион прислал каверзный вопрос про книги и личностей, которые на меня повлияли в плане отношения к доказательной медицине и желания ее продвигать.
Начну издалека. С того, как в принципе построено обучение в российском медицинском вузе (актуально на 2011 год выпуска, но не думаю, что с тех пор программа значимо изменилась).
Первые три курса — по большей части теория: биология, латынь, анатомия, физиология, гистология, химия и прочие далекие от клиники дисциплины. Наукой заниматься можно по личной инициативе, прибившись к какому-нибудь добренькому преподавателю. Системности в этом никакой нет: тебя используют как рабочие руки, позволяя задавать вопросы по ходу дела. Так на первом курсе я охотилась на паразитов в попах у первоклассников, на втором — умудрилась облиться серной кислотой. Хорошее было времечко!
Потом начались циклы обучения на клинических кафедрах, и нас начали подпускать к больным. Но и за эти три года понимание о принципах принятия врачебных решений не пришло. Все болезни мы изучали по схеме: симптомы-причины-диагностика-лечение-профилактика, превращая свои головы в филиалы Википедии. Никто не объяснял, по какому принципу в реальной практике назначаются те или иные анализы или лекарства. Это казалось чем-то незыблемым: делай, как написано в учебнике, и все будет в порядке. Правда, во время летних практик мы выясняли, что все вообще не так: учебники-учебниками, но есть еще протоколы оказания помощи, спускаемые сверху, а иногда еще какой-нибудь заведующий-самодур со своим взглядом на работу. Это удручало, но никаких аргументов кроме «а нас учили по-другому» в голове не всплывало. К тому же, в клинике удручало столько всего, что памятка со списком лекарств формата А6, которой хватало, чтобы отделаться от 90% пациентов, казалась наименьшей из проблем.
С третьего по шестой курс я упарывалась по науке. Сейчас специально проверила, чтобы обозначить масштаб — 2 патента, 4 рационализаторских предложения, медаль (!) российской академии наук, парочка ВАКовских публикаций и еще два десятка — менее престижных.
Доказательная медицина? Нет, не слышала. Я писала научные статьи вообще без понимания, насколько они качественные. При этом не было никаких иллюзий насчет практической пользы всей этой деятельности: я ни разу не видела примеров, когда результаты чьих-либо научных изысканий внедрялись бы в жизнь за пределами самого исследования. Как только кто-то защищал кандидатскую, вся кипучая активность по большей части сворачивалась, новые приборы убирались в шкафы вместе со свеженапечатанными методичками.
Нет, вру. На шестом курсе нам рассказывали про трансляционную медицину (эрзац докмеда) — в виде короткого 6-часового курса, который благополучно проспали большинство студентов. А еще один хороший кардиолог как-то разрешил полистать клинические рекомендации по лечению инфаркта. Правда, плохо объяснил, как они соотносятся с практикой и что значат все эти А, В, С и D напротив каждой рекомендации.
Как вы поняли, 6 лет основной учебы, год интернатуры и год аспирантуры не прошли даром. Но никакой системности медицинского мышления не подарили. Парадоксальным образом меня на это сподвигла дальнейшая журналистская деятельность с необходимостью отвечать за базар подтверждать свои слова ссылками на источник. В какой-то момент стало понятно, что ссылки есть разные, а исследования могут противоречить друг другу.
Примерно в этот момент я купила себе полный комплект переводных учебников из серии «Внутренние болезни по Дэвидсону», узнала о существовании сайта NHS и нежно полюбила Pubmed. Обучение продолжало оставаться до предела бессистемным, потому что не было понятно, как вообще устроен мир доказательной медицины. Это, наверное, как кайфовать от классической музыки, не имея музыкального образования.
