Прочитал по дороге на работу статью Дмитрия Буланина «Максим Грек: греческий писатель или московский книжник?»
Автор отвечает на вопрос, вынесенный в заголовок своеобразно, оригинально.
По его мнению, Максим Грек был (пост)византийским писателем в ранний период своего пребывания в Москве и именно его желание исправить положение (политических, церковных, книжных) дел в Московском царстве в соответствии с византийской нормой стали ключевой причиной его конфликта с русским государством и русским обществом, которое уже перестраивалось в рамках изоляционистской концепции, предполагающей критичное отношение к византийскому наследию. В частности московскую общественность возмущало недостаточно трепетное отношение будущего преподобного к священным книгам на славянском языке.
Однако поздние сочинения Максима Грека сознательно составлялись им, во-первых, с опорой на патристику как духовный, интеллектуальный камертон и, во-вторых, как часть более глобального общерусского интеллектуального проекта, как «одно из обобщающих мероприятий середины XVI века», наряду с Домостроем, Стоглавом, Великими Четьями-минеями, Степенной книгой и т.д. Именно поэтому поздние трактаты Максима Грека, в отличие от ранних, распространялись на Руси отдельными сборниками во многих списках, что совершенно уникально для древнерусской традиции. «В таком виде у нас тогда циркулировали только творения отцов церкви ― Иоанна Златоуста, Григория Богослова, Василия Великого и др.»
И потому позднего Максима Грека вполне корректно называть «одновременно византийским писателем и московским книжником».
Этому выводу не противоречит даже то, что для многих славянских текстов Максима Грека недавно найдены греческие оригиналы. Напротив, подчеркивает Буланин, сравнение греческих и славянских вариантов подчеркивает тот факт, что Максим Грек существовал в двух интеллектуальных регистрах — «византийском» и «московском», ведь «оригиналы» и «переводы» отличаются не только по языку.
Буланин заключает:
«Чтобы понять популярность и безоговорочный авторитет сборников сочинений Максима Грека, их нужно поставить в этот именно контекст [других идеологических мероприятий середины XVI века]. Каждый из его сборников тоже в некотором роде являл собой «энциклопедию» по православному вероисповеданию, с догматическим, этическим, полемическим, экзегетическим разделами. Если принять мой тезис о некоем идеальном сборнике сочинений Максима Грека как одном из обобщающих мероприятий середины XVI в., понятна будет непрерывная работа по пополнению состава реально обращавшихся в письменности кодексов с его текстами и по совершенствованию их структуры. Также понятно будет, почему автор рискнул включить в свои сборники слова с довольно острым полемическим запалом, вроде упомянутого Слова о поставлении митрополитов.
Обобщающие мероприятия с их конечной целью ― превращением Москвы в священное царство ― подразумевали не только консервацию существующего положения вещей, но и критику наиболее вопиющих отклонений от канона. Однако допускалась лишь внутренняя критика, и признание за Максимом Греком права на нее служит лучшим подтверждением нашей начальной посылки ― того, что в конце его жизненной стези бывший афонский инок стал одновременно византийским писателем и московским книжником».
Важно, кстати, что статья написана в полемике с расхожим тезисом максимогрековедов о том, что преподобного московиты не приняли, поскольку были быдлотой необразованной. Проблема в том, что в одной ситуации не приняли а в другой - фактически приравняли к святым отцам. Почему? Вот Буланин объясняет.
http://slavica-petropolitana.spbu.ru/files/2017-2/07-.pdf
