2) тало академическим авангардом. Хотя французы, наоборот, делали их нарочито простыми, но только на самый-самый первый взгляд. На смену романтизму пришли импрессионизм и экспрессионизм, музыка изменилась. В общем, это тема для отдельного исследования, которое можно расписать на 10 постов. Важно то, что музыка усложнилась, как для сочинения, так и для понимания.
Шостакович же был абсолютным гением гармонии, который не мог не видеть, что происходит вокруг. Смотрите, все мы знаем слова «мажор» и «минор». Мажор — это когда весело, минор — когда грустно (это, без иронии, достаточно валидные определения), такие вот натуральные лады. Они так звучат благодаря тому, что в произведении выполняются определённые условия по взаимоотношению звуков в ладу друг относительно друга. Мажор и минор определяют эти взаимоотношения, тонально (например, ре мажор) — от какой ноты эти системы строятся. Шостакович же выстроил для себя свои лады, причём в них зачастую было не 7 ступеней, а 8, 9 или даже 10. Такое соотношение называли суперминором. В итоге все его произведения, особенно симфонические, очень узнаваемы из-за мрачного и плотного минорного звука.
Однако мажор, минор и прочие лады не зря именуют натуральными. Они естественны. С одним другом, не имеющим ничего близкого к музыкальному опыту или образованию, я проводил такой тест. Я играл несколько нот, и говорил ему спеть то, что должно завершить мелодию. И он каждый раз попадал. Потому что это естественные для человеческого разума, тем более европейского, соотношения звуков. И то, что Дмитрий Дмитриевич от них отходил, дало повод к статьям типа «Сумбур вместо музыки», где были подобные замечательные пассажи: «Если композитору случается попасть на дорожку простой и понятной мелодии, то он немедленно, словно испугавшись такой беды, бросается в дебри музыкального сумбура, местами превращающегося в какофонию». И на основе этой статьи была развёрнута масштабная травля.
Шостаковичу вменяли в вину то, что вместо ответа на запрос советских людей, желающих слышать хорошую соцреалистичную музыку, он подсовывает джаз, «левацкий сумбур» (это цитата) и всё такое прочее. Возможность ответить у него появилась в 1937 году, когда он написал свою прекрасную Пятую симфонию, снабдив её комментарием «Деловой творческий ответ советского художника на справедливую критику». И тут было первое издевательство гения над травителями. Во-первых, в первом действии критики иногда находят зашифрованный вставками гимн партии большевиков (эта мелодия сейчас является гимном РФ). Во-вторых, до сих пор вторую часть, с очень злобными, истерическими, грубыми партиями нынче практически единодушно называют «смехом Сталина». И смех этот неприятен.
Дальше была война, была Седьмая симфония, и был ещё один гениальный ответ Шостаковича травителям и Сталину. Около седьмой минуты первого действия появляется очень известная тема нашествия, согласно многим свидетельствам, написанная ещё в тридцатые годы, но припрятанная до лучших времён. Эта тема нашествия, якобы нашествия нацистских орд, начинается с тихих струнных, и потом медленно, очень и очень постепенно, она перерастает в всезатопляющее форте. Понимаете, музыка — это тоже язык, она тоже может рассказывать истории. И это — не история блицкрига. Шостакович сам говорил, что это тема любой злой системы, любого фашизма, тема зла. Для Шостаковича не было никаких причин не относить к этому злу большевиков. Даже более, Лев Лебединский, музыкальный критик и друг Дмитрия Дмитриевича, утверждал, что
