
Скачал несколько номеров журнала «Революция и церковь». Половина материалов там антирелигиозная агитка и хроника текущих событий, среди которой, например, кампания по вскрытию мощей и реквизиции церковных ценностей (но тоже читается очень интересно). Зато вторая половина – исторические заметки.
Например, в 1919-20-х годах идёт активная полемика о роли Церкви как капиталистической институции. Тот же Морев-Галкин, как приверженец школы Покровского, уверен, что на определённом историческом этапе Церковь в России носила прогрессивный характер, так как она была главным капиталистическим агентом. Это XVI-XVII века. Московские цари тогда подавили все сословия, лишь церкви, точнее – монастырям оставили свободы, и они воспользовались этим как единственные независимые, экономические агенты. «Вода дырочку найдёт». Потому сначала Раскол, а затем ликвидация патриаршества и подчинение Церкви Синоду в XVIII веке Моревым-Галкиным рассматривается как антикапиталистическая контрреволюция, реванш феодализма.
Вообще тема религиозных общин как главных агентов капиталистической реформации очень интересна. Это мало кто исследовал. Из историков могу припомнить только уважаемого историка и старообрядца Александра Пыжикова (безвременно от нас ушедшего), ещё одного старообрядческого историка Бориса Кутузова, и уважаемого Вадима Сидорова @HVSchannel с его отличной книгой «Незавершённая революция».
Что интересно, этот «религиозный капитализм» всё равно пробил себе дорогу в России, несмотря на свирепость немецких царей и агрофеодалов в его отношении – в общинах и затем экономических центрах старообрядцев. Это тот альтернативный путь «народного капитализма» - капитализма снизу (как на тех же протестантских территориях), который Россия так и не прошла (может, потому так плохо и кончила в 1917-м, насаждая госкапитализм сверху, да ещё и с диктатом западного капитала).
Морев-Галкин в качестве одного из доказательств протокапитализма в монастырях приводит пример их банковской деятельности:
«Русские самодержцы, после того, как в Троицком монастыре сосредоточились огромные богатства, начали обращаться к позаимствованию из лавры денег для нужд государственных и своих личных.
Перешедшая из Киевского периода роль монастыря, как банкира, в Московской Руси, как мы видим, не только не пала - наоборот, если ещё в Киевской Руси монастырь был обычным местом «поклажи», т.е. хранения имущества мирян, то это же значение сохранил он и в XVI веке; и в это время он принимал на хранение деньги и разный домашний скарб. Деньгам, и отданным на хранение, и собранным монастырскою казною - монастырь не давал лежать втуне. Ко времени Грозного, как говорит М.Н.Покровский, московская старая знать была опутана густою сетью долговых обязательств перед монастырями.
Возвращаясь к Троицкому монастырю, следует сказать, что он, как самый значительный из русских, быстро становится крупным заимодавцем государей. Так, Борис Годунов, по свидетельству Палицына, первый берёт из казны монастыря 15.400 рублей, самозванец для раздачи служившим у него иностранцам и на свои пиры взял у монастыря 30.000 рублей, Василий Иванович Шуйский - 20.255 рубл., в продолжение царствования Петра Великого взято было из монастыря до 400.000 рублей. Занимали деньги у монастыря и дочери Алексея Михайловича: в июле 1682 года дано было Марфе Алексеевне 40 рублей, в октябре того же года вообще царевнам 30 рублей, в 1684 и в 1695 году, в три раза, Екатерине Алексеевне 2.500 руб. И это не считая огромного займа, который брали у монастыря-банка купцы, помещики, ремесленники, крестьяне, где счёт шёл на сотни тысяч рублей. От них же он брал «депозит» - ценности на сохранение, как самое надёжное место того времени».






