Эта мутная смесь — отличительный признак внешней политики США с самого её зарождения. Безответственные авантюры представляются публике как надёжные инвестиции и/или разумные военные стратегии. Обратное тоже случается — впрочем, не настолько же часто.
Дабы наш тон не стал совсем циничным, давайте остановимся на минуту и признаем, что в мире существует зло. Конкретнее — существуют и злые люди. И кидать им на шеи верёвки и выдёргивать из-под ног стулья — это вещь славная, полезная для всех и каждого.
Проблема заключается в том, что если мы действительно презираем зло, нам стоит стремиться минимизировать его присутствие в мире. Вильсонизм сам по себе — это не злая идеология. Чашки Петри сами по себе не обязательно полны бактерий. Существуют и стерильные чашки Петри. Но сочетание мирового господства и непоколебимой уверенности в собственной правоте — это настолько благодатная почва для зла, насколько в принципе возможно. И бактерии у нас явно не в дефиците.
Есть ли у нас повод считать, что под маской добра не будет скрываться зло? Сатана не боится масок. Вильсон, человек очень склонный к мистике, считал, что демократия — это своего рода антибиотик, который обеспечит вечную чистоту его чашки Петри. На мой взгляд, она так не сработала.
Вильсон, конечно, не был первооткрывателем. Мы детально обсуждали это на прошлой неделе, но давайте сейчас быстро освежим в памяти полную историю того дисфункционального уродства, которое мы сейчас знаем под именем «международное сообщество» (полезно помнить, что при чтении официальной прессы эти слова всегда можно заменить на «Госдепартамент» без искажения смысла).
В до-вильсонианской
вестфальской системе классического международного права, конечно, зла было достаточно. Любой князь мог воевать с любым другим князем — вне зависимости от того, какие у него на то были причины, добрые или злые. И такое нередко случалось. И войны — конечно, дело неприятное. Можно даже сказать — злое.
Но в этой системе не было
единой точки отказа. Вестфальская система не гарантировала ни хорошего внутреннего управления, ни мирных международных отношений. Однако в ней более-менее не было стимулов к появлению тирании и разрушений. За 250 лет в войнах вестфальской системы ни один европейский город не разграбляли и не вырезали под корень. Страны, которые управлялись хорошо, процветали, страны, которые управлялись плохо, впадали в упадок. Если вы были в Европе, вы видели архитектурное наследие вестфальской системы. И вы также видели архитектурное наследие Вудро Вильсона. Что вы чаще фотографировали?
Однако вестфальская система не была полностью стабильной. Вполне возможно, что её скатывание в тихий ужас «международного сообщества» было неизбежным. По сути, она началась как многополюсная система
баланса сил, которая поддерживалась всеобщим консенсусом, и за восемнадцатое и девятнадцатое столетие она превратилась в однополюсную систему баланса сил, в которой весь баланс держался на одной стороне: Англии. Единая точка отказа.
В девятнадцатом столетии, после поражения Наполеона Англия начала злоупотреблять своей ответственностью. Как мы видели в первой части, она решила, что она просто-напросто обязана использовать своё доминирование для того, чтобы сделать мир лучше. Хотя у этой затеи и были хорошие результаты — скажем, прекращение работорговли — она скоро скатилась в Каннингизм: агрессивное и абсолютно незаконное в рамках вестфальской системы продвижение международной либеральной революции, которое породило небольшую галактику английских сателлитов с политическими системами, имитирующими британскую.
