Советская историография периода истории России с 1698 по 1917 года — за очень редкими, хоть и достойными, исключениями — зло. Прояснить это можно на примере того, как советская историография по одному конкретному вопросу влияла (и влияет, увы) на взгляды и умы сотен тысяч людей.
Советское государство всю свою жизнь с кем-то и за что-то боролось. Противники были разные, но основной мотив был изложен ещё в "Интернационале" — "Вставай, проклятьем заклеймённый!". Надо было только таких, заклеймённых, найти. Чаще всего заклеймёнными становились либо крестьяне, либо пролетариат.
С пролетариатом в дореволюционной России было откровенно туго. Так как страна только начала активно превращаться в капиталистическую державу, то пролетариев было мало, а вот крестьян. Крестьян провозглашали жертвами всех бед и козней последних лет. Например, крестьян делали, коллективно и скопом, жертвами крепостного права. Основатель советской исторической науки Михаил Николаевич Покровский (да продлят легионы дэвов и гулей его мучения в аду во веки веков!) мог бы писать целые джалло-хорроры о том, как крестьянам в Российской империи было плохо. Позднее, представление о русском крестьянстве, как самой большой и коллективно-угнетённой части русского народа перешло в представление о том, что, благодаря крепостному праву, весь русский народ является народом-жертвой, народом-холопом (причём, генетическим) и самого понятия свободы лишён.
Вот только есть тут одна проблема.
Крепостное право было штукой весьма своеобразной. Не останавливаясь на том, что оно не предполагало психологического угнетения крестьян, а только экономическое, скажем о более простых вещах.
Скажем о том, что крепостного права не было на огромных территориях Российской империи. Его не было на юге современной Украины (Новороссийское генерал-губернаторство), на Урале, в Сибири и на Дальнем Востоке. Крепостного права не было в Поморье, областях казачьих воинств, Средней Азии; крепостничества, с середины 1810х годов, не было в Прибалтике. Огромные территории и огромные массы людей не были охвачены крепостничеством. При этом надо учитывать, что были области "русского крепостного права" — центральные и часть черноземных, а были области "нерусского крепостного права" — Закавказье, Молдавия, Польша, запад Белоруссии и Украины, Литва, где крепостничество появилось ещё до вхождения этих территорий в состав Российской империи. О чём мы говорим, если к 1858 году крепостных крестьян, по всей империи, было 37% населения?
Получается, что к моменту отмены крепостного права, русское крепостное крестьянство было не самой большой социальной группой и, более того, не стоит забывать, что экономическая зависимость не является зависимостью психологической. О норове русского крестьянства прекрасно говорят крестьянские же бунты.
Вот и выходит, что "народу-холопу" взяться не откуда. Даже на 37%. Потому что эти 37% стали лично свободными ещё до революции, и как раз таки огромные массы освобождённого крестьянства и составили тот самый пролетариат первой волны промышленного роста Российской Империи (89% рабочих Донбасского угольно-металлургического бассейна 1890х-1910х годов были приезжими из центральных областей России). А их дети уже имели совсем другую культуру и паттерны поведения, не говоря уж про внуков. Крестьянская община, открытая немцем фон Гакстенгаузеном, и совершенно неизвестная русским помещикам, была превращена во что-то вынужденно-терпимое, от чего требуется избавиться всеми силами за несколько лет крестьянской реформы.
Поэтому-то дореволюционное крестьянство крайне глупо рисовать аморфной массой тупых и бесправных холопов. Сергей Крыжановский, товарищ минстра внутренних дел России Столыпина, писал в мемуарах, что ради лишней десятины земли крестьянин на что угодно пойдёт и нет в нём уже нет никакой, даже мизерной доли пасторальной любви дурачка-сына к мудрому отцу, в роли которого, то царь, то государство.
