На дворе 1929-й год. Итальянский писатель Курцио Малапарте (Курт Зуккерт по паспорту) ведёт светские беседы с «советской аристократией». Место действия — британское (!!!) посольство в Москве. Тут прекрасно абсолютно все:
— Ха! Ха! Ха! — рассмеялась мадам Луначарская, подходя к нам со свитой молодых офицеров и молодых артистов-таировцев. — Семёнова не должна вас услышать, а не то она вам глаза выцарапает! Божественная Семёнова — пролетарская балерина! Ха! Ха! Ха!
— Простите, — начал я, — я хотел сказать…
— Не надо извиняться, — сказала мадам Егорова, — в России слово «пролетарский» ещё не стало оскорблением. Просто не всем оно нравится.
— Ошибаетесь, дорогая, — возразила мадам Луначарская, — мне очень нравится, когда меня называют пролетаркой. Ха! Ха! Ха!
— Ха! Ха! Ха! — засмеялась Бубнова.
— Ха! Ха! Ха! — засмеялись молодые офицеры и артисты.
— Разве это не должно нам нравиться? — наивно спросила мадам Буденная. — К счастью, мы все пролетарки. Что тут смешного?
— Ха! Ха! Ха! — засмеялась Бубнова. — Что смешного? Но дорогая…
— Вы находите это забавным, господин Малапарте? — неожиданно спросила меня Егорова.
— Весьма забавным, — ответил я. — В Европе женщины, которым повезло иметь кольцо с бриллиантами, стесняются своего пролетарского происхождения. Здесь, слава богу, ни одна из вас не стыдится своего происхождения. Это говорит о хорошем вкусе, что приятно.
— Глядите, какое красивое жемчужное ожерелье! — сказала мадам Бубнова. — Она его надела впервые. Клянусь, что куплено не в Торгсине.
— Оно из Парижа, — сказала мадам Луначарская, ожерелье от Картье.
— И вы называете её пролетарской балериной? — произнесла Бубнова со смехом, слегка похлопывая себя ладонями по щекам — так она обыкновенно выражала изумление.